Поэтические размышления об идентичности: Казус И. Котюха и Я. Каплинского. Статья

Автор: Тимур Гузаиров.


 


Поэтические размышления об идентичности: 
Казус И. Котюха и Я. Каплинского [1]

Я разлюбил слово «идентичность». Это понятие может помочь нам что-то прояснить, установить — но одновременно оно ограничивает наше мышление, которое оказывается суженным и редуцированным до контекста (будь то национального, культурного, социального, гендерного и т.д.). Мы начинаем воспринимать, думать, видеть в рамке. Впервые в поэзии я обнаружил слова «идентичность», «идентификация» при знакомстве с текстами Яна Каплинского и Игоря Котюха. У обоих поэтов есть стихотворения, книги, написанные на родном и чужом языках [2]. Поэтому критики, исследователи, студенты порой пишут о Я. Каплинском и И. Котюхе вместе, размышляют об их билингвизме и задаются вопросом, как их точнее определить [3]. Например, Саара Лотта Линна, говоря о русских книгах Яна Каплинского, ставит вопрос: «…из эстонского писателя стал русским писателем?». В предисловии к первому сборнику Игоря Котюха поэт Борис Балясый признается: «Запутавшись в попытке классифицировать этого автора по культурно-языковой принадлежности, можно было бы пошутить, что он самый эстонский из русских и самый русский из эстонских писателей».

Я предлагаю оставить в стороне бесплодные наши попытки определения поэтов и непосредственно обратиться к стихотворениям Каплинского и Котюха, в которых встречается тема «идентичности», самоопределения. Нашей задачей будет попытка тезисно проследить движение интерпретаций, описания поэтами своего «Я». Настоящее рассуждение имеет целью лишь поставить проблему и очертить круг возможных вопросов.

Во время творческих встреч Игорь Котюх читает программное стихотворение «Попытка идентификации»:

Причислять себя к эстонцам — родной язык русский.
Причислять себя к русским — не тот темперамент.
Называться европейцем — привилегия избранных.
Гражданином мира — слишком абстрактно.
Остаётся быть просто человеком.
Но поймут ли? [4]

 

В стихотворении акт самопознания включает в себя взгляд со стороны неопределённого, подразумеваемого сообщества — «они». Лирический герой рассматривает себя в связи с миром и примеривает к себе национальные, социально-общественные категории. Однако вписать себя в бытующие, всеми принятые рамочные представления ему никак не удаётся.  Герой выпадает из контекста — при всем желании вписаться в контекст и быть понятым другими. Неудачная попытка идентификации оборачивается последовательным отказом от предлагаемых миром категорий, которые неизбежно сводят каждого к неполному, нецельному, ограниченному образу и тем самым закрывают знание о себе — то, кем ты являешься на самом деле. В процессе самоописания лирический герой приходит к единственно возможной точке зрения на себя — он увидел в себе, прежде всего и только, человека, то есть открыл в себе желание «быть» — а не казаться (эстонцем, русским, гражданином мира, европейцем и т.д.). Поэту стал более ненужным внешний момент отождествления.

 

От Игоря Котюха мы ничего не узнаем о человеке — ни о его чертах, ни о его свойствах. Поэт ищет не признаки идентификации, а некое пространство и состояние, в котором случилось бы ему ощутить себя человеком — об этом мы узнаем из большого стихотворения «Письма городу М.»:

Главная добродетель поэзии — естественность.
Сочинение стихов позволяет мне быть самим собой.
Но кто я такой? В каком состоянии человек
является только человеком — и никем более?
Я пишу примерно десять стихотворений в год,
а в остальное время прислушиваюсь к себе.
Как добиться нейтрального состояния поэта?
В какую среду его поместить? <…>[5]

 

Будучи включенным в два (русский и эстонский) культурных мира, И. Котюх манифестирует отказ от выбора — сила тяги показывает ненужность такого шага. Процитирую его раннее стихотворение «Проблема выбора»:

Вечно выбираешь:
из двух зол – меньшее,
из двух правд – лучшую,
из подруг – жену,
из друзей – отца.
Только с Иваном и Яаном – беда,
с Калевипоегом и Добрыней Никитичем.
Нападёт веселуха – частушки поёшь,
тоска – под напевы сету медитируешь.

 

Но чаще
где-то между
резонируешь.[6]

 

Поэт движется внутри и между двух миров — это механизм сообщающихся сосудов. Личное пространство прочерчивается желанием услышать себя: это подразумевает непринадлежность чему-то одному и открытость ко всему, что внутри рождается и куда призывает. Такая определенность своего места, однако, не разрешает возникающие противоречия и двусмысленности. Болезненное ощущение границы в безграничном едином пространстве неизбежно возникает — но не из интенции самоопределиться, а вследствие включения внешней, чужой точки зрения в свою личностную позицию. В другом тексте поэт сетует: «Сколько можно ради чьих-то капризов / ходить по карнизу, жить на границе / двух разных миров, двух городов»[7].

 

Чтобы обрести утраченное состояние естественной, гармоничной середины, поэту необходимо выйти из своего географического пространства и перенестись в чужое место, где он (если повезёт) ощутит себя свободным, вне противоречий, выборов и границ. Таким местом для Игоря Котюха стала Финляндия:

 

<…>
Финляндия — это поиск середины
между изобилием и скромностью.
Щедро выложенные камнями
тротуары и мостовые
напоминают суп,
в котором преобладает гуща.

 

<…>
В Финляндии человеку легко быть человеком.
Здесь приезжий оказывается в «точке ноль».
Наверное, это и есть свобода.[8]

 

Что это такое — «точка ноль» и что она может сказать о человеке? Стихотворение было опубликовано в 2013 году. Позднее, в 2021 году, была издана научно-популярная книга Виктора Зуду «Нулевой человек». Исследователь описывает «нулевого человека» как полностью внутренне самодостаточную личность, у которой «нет желаний, целей, предпочтений, намерений, мечтаний, грез, … потребностей…» [9]. Это определение оттеняет специфику упоминаемого Котюхом состояния «оказаться в точке ноль». В стихотворении «Финляндия» у человека в точке ноль есть и намерения, и потребности: они заключаются в том, чтобы заметить, удивиться, созерцать красоту и об этом написать, это пропеть. Точка ноль Игоря Котюха — это не опустошенность и отрешенность, а активная включенность в мир, начало иного восприятия и зрения. Поэт манифестирует: «Щедро выложенные камнями / тротуары и мостовые / напоминают суп / в котором преобладает гуща. / Я думаю об этом всякий раз / когда оказываюсь в центре Хельсинки». Свобода как состояние «быть только человеком» — это увидеть мир в метафоре.

Я поделился своими наблюдениями с Игорем Котюхом, который мне ответил в письме: «До написания этого стихотворения я несколько раз был в Москве, стоял на отметке “нулевой километр российских дорог” (или как-то так) перед входом на Красную площадь. Свобода как начало начал. Свобода как точка отсчёта. Свобода как белый лист. После твоего комментария попробовал вспомнить другие образы примерно об этом же. Где-то был текст со словами “прелюдия к поцелую”. Но особенно настойчиво приходит на ум этот текст:

 

17 октября

и вот ускоряешься, отрываешься от земли и летишь Летишь вперед
летишь вверх летишь вниз Самое захватывающее вниз Свободный
полет Без препятствий без усилий без переживаний Оглядываешься
на свои стихи на свою жизнь на людей в своей жизни и так тепло
становится на душе Улыбаешься отрешенно светлым полосам в небе
Полдень полдня аэропорт
(Виго – Сан-Симон)».

 

Приведённое поэтом стихотворение взято из сборника «Естественно особенный случай: стихотворения в прозе» (2017). Характерно, что текст написан во время пути из одного в другой испанский город.

Географическая траектория самопостижения в стихотворениях Игоря Котюха следующая: от неудачной попытки идентификации в своем пространстве к выходу из него и к обретению состояния свободного человека на время пребывания в чужом месте (в Финляндии или Испании).

 

Чтобы ощутить себя, Ян Каплинский должен, наоборот, возвратиться: ему необходимо совершить путь из чужого в своё пространство:

Идентичности нет она как собственный запах
которого не замечаешь от коего не уйдешь
как запах своего старого пиджака своей кровати
который чувствуешь лишь вернувшись из-за границы
видишь во сне где-то в гостинице в чужом городе
а у себя дома вдруг понимаешь что часто
не ты говоришь рассуждаешь а там за окном
где не едет ни одна машина не идет ни один человек
воробьи говорят и ель за воротами соседа
своим безмолвием что-то скажет тебе в наступившей
неожиданной почти невероятной тишине [10]

 

Возвращение является важной темой в творчестве поэта. Характерны названия, например, его сборников — «Tule tagasi helmemänd» (1984), «Õhtu toob tagasi kõik» (1985), «Hinge tagasitulek» (1990) / [«Вернись, янтарная сосна», «Вечер возвращает все», «Возвращение души»]. Два примера из русских стихотворений:

 

<…>
путь назад к себе к своим следам к своей душе
которая все равно ничего не замечала
назад к подснежникам и темнокоричневым паукам
снующим в высохшей прошлогодней траве [11]

 

*

<…>
в открытую даль майского неба где мелькают
первые ласточки их взметающий полет
вернувший нам третье измерение свободу дышать и думать
о том что под нами и над нами одна и та же бесконечность [12]

 

 

В итоговой книге “Looduses ja loodusega” / «В природе и с природой» первое эссе называется “Metsa ja tagasi” / «В лес и назад». Оно представляет собой описание прогулки поэта по лесу вокруг Мутику. В эссе наряду с наблюдениями, рассуждениями, воспоминаниями, поэтическими цитатами из эстонских поэтов Хенрика Виснапуу и Раймонда Колька мы также найдем 18 оригинальных трехстиший Каплинского. Эти тексты формируют 9 пар. Сначала идёт терцет на эстонском языке, затем — русский автоперевод. Важно напомнить: в первом издании эссе 2014 г. стихи, как и прозаический текст, были написаны на выруском языке [13]. Для издания 2020 года, книги “Looduses ja loodusega”, трехстишия были переведены с выруского на эстонский язык. В изданиях 2014 и 2020 гг. русские терцеты написаны в старой, дореформенной орфографии.

В эссе «В лес и назад» Ян Каплинский вводит трёхстишия таким образом, чтобы возник эффект рождения текстов непосредственно во время прогулки в лесу. Стихотворения — это пауза на пути, они фиксируют то, на что поэт смотрит, что видит, о чем думает. Каждый объект и живой организм природы оказывается уникальным и ценным в силу желания и возможности их созерцать.

Padakonnal on
nii ilus lauluhääl nii
ilusad silmad

 

*

 

Красивый голосъ
у жабы красивые
у нея глазки

Только в трёх из девяти пар стихов возникает и прямо или косвенно выражено «Я». В первом случае «Я» сохраняется в обоих терцетах:

Viimane lõoke
kas kuulen kord su laulu
Mutiku kohal

 

[Последний жаворонок / разве услышу однажды твою песню / над Мутику] [14]

 

Мнѣ ли слышать тут
надъ полем последняго
жаворонка песнь

 

Во втором случае субъект размывается, становится неопределенным: так, в русском трехстишии нам уже не до конца ясно, под чьей ногой шуршат листья:

 

Kõsisevad mu
jalge all haavalehed
tulikollased

 

[Шуршат под моей / ногой осиновые листья / огненно-желтые] 

 

шуршат под ногой
какъ позолоченные
листья осины

 

В третьем случае при переводе «Я» утрачивается:

 

Vesiroos — mulle
õiteilu — koprale
lihtsalt söögikraam

 

[Водяная лилия — для меня / красота цветения — для бобра / просто пища]

 

Для бобра бълый
цветокъ водяной лилiи
только лишь пища

 

В первом, эстонском, тексте автор еще передаёт личные чувства («для меня красота цветения»). Пауза. Во втором тексте, в русском автопереводе остались только лилия и бобёр; «Я» со своими эмоциями исчезло. Поэт вошел в увиденную картину мира и растворился в природе. Радость наполненного созерцания.

Название эссе «В лес и назад» не только указывает на реальный маршрут прогулки автора. Два слова «в лес» и «назад» — это координаты метафизического пути вперед, к тому себе, которое не равняется сложившемуся «Я». Прогулка в лесу оказывается освобождением от привычной идентичности.

В приведённом выше стихотворении возвращение предстаёт как акт психо-физиологического узнавания себя (например, в запахе): «Идентичности нет она как собственный запах / которого не замечаешь…». «Я», «Своё» человека не равно идентичности. Индивидуальное не сводится к набору устойчивых признаков (социальных, культурных, языковых, гендерных, исторических и т.д.) — и с этой точки зрения «идентичности нет». Человек является иным по отношению к тому видимому «Я», которое можно со стороны заметить и описать. О другом знании, о неопределённом и таинственном в себе человеку напоминает природа, птицы и деревья. Поэт констатирует: «…воробьи говорят и ель за воротами соседа / своим безмолвием что-то скажет тебе». Сравним также с фрагментом из другого стихотворения:

Голос ворона звучит все звонче и бодрее
а утро за окном все раньше и утренней
в каждой капельке падающей с сосульки
встречает тебя маленькое здравствуй
напоминая тебе как часто мы забываем что
мы не только мы
а и кто-то и что-то еще что-то совсем
другое <…> [15]

 

 

Характерной для мировосприятия Каплинского является интенция: узнать и ощутить, что ты есть и есть другое / другие, а затем открыть, что ты больше себя, что ты есть другой по отношению к своему «Я».

После утверждения в сборнике «Белые бабочки ночи» (2014), что «идентичности нет», читатель может испытать недоумение, когда обнаружит в последней книге «За другими реками» (2021) признание Каплинским существования идентичностей:

 

 

Трудно жить в Эстонии с ударением на втором слоге,
когда почти во всех словах оно на первом; я спотыкаюсь,
переходя с языка на язык, с идентичности на идентичность,
на русском немножко легче, тут ударения
разбросаны по словам и слогам, как стая грачей
на тополях у реки, это само по себе интересно:
есть чему поучиться, чему удивиться.
А ударение – это почти как удар в лицо,
в личность; мне так трудно оберегать её
от осмыслений и переосмыслений истории,
и от перечисления ударов розгами, что однажды
моя прапрапрапрапрапрапрапрабабушка получaла
от моего прапрапрапрапрапрапрапрадедушки.[16]

 

 

В другом стихотворении поэт ищет своё иное «Я» через освобождение от себя, идентичностей, биографии — трансцендентность является характерной чертой лирики Каплинского:

 

Бесконечность все ближе, она так светла,
ею полна комната, полны деревья за окном.
Всё реже хочется возвращаться к своему телу,
к своему сознанию, тянет стать свободным от всего,
что больше ничто, чем ничто,
от своей идентичности, национальности,
от своего прошлого, настоящего, будущего.

Оставаться подольше там, где светло и уютно,
в мире Кантора и Николая Кузанского,
там, где от всего, что было, останется
лишь диалог не-несуществующей души
с не-несуществующим Богом [17].

 

 

Отрицание и признание поэтом идентичности — это ложное противоречие, скрывающее две части цельного взгляда на своё «Я»: физическое и метафизическое. Для поэта это не есть два отдельных мира, они изначально уже даны человеку: телесное «Я» содержит в себе иное, потустороннее «Я» — но для его рождения требуется духовное усилие. В стихотворении из последнего сборника Ян Каплинский выводит характерную формулу:

 

Я — это просто клетка, где живет другое Я,
оно с крыльями, сильнее и крепче.
Однажды святой Франциск проповедовал птицам,
теперь оно, это крылатое Я, эта птица внутри меня
стала проповедовать мне, и чем лучше понимаю ее,
тем непонятнее становится мне человеческий язык.
И мое другое Я, может быть – душа,
откликается и, вспомнив о своих крыльях,
машет ими, стучится все громче
о ребра, рвется, из грудной клетки вон,
напоминая мне, что скоро опять осень, опять зима,
и мне и ей тут больше нечего делать… [18]

 

 

Образ метафизического «Я» неслучайно соединяется с птицей. Любовь Яна Каплинского к орнитологии была хорошо известна. Для поэта птица является вестником другого мира, естественным связующим звеном между человеком и инакобытием (строка из другого стихотворения — «…ласточки…полет…вернувший нам третье измерение»). Одной из предсмертных просьб Яна была следующая: сумму, которую каждый решит потратить на цветы в день похорон, лучше перевести в Эстонское орнитологическое общество с указанием “Jaan”.

В поэтическом творчестве Яна Каплинского слово «идентичность» появляется именно в его русских стихотворениях (в эстонский текстах, если я был достаточно внимателен, слово “identiteet” не встречается). Создание текстов на русском языке позволяет поэту включить еще одну — свою, но другую — точку зрения на самого себя:

 

 

Иногда я Ян иногда Яан
иногда встречаюсь с Пессоа и тогда
я ни тот ни другой а все тот же самый
я не умножался не перевоплощался
в сувениры картинки бейджи и стаканчики
гетеросомы инотела Пессоа на прилавках
всех лавок там где он в свое время бродил
писал выпивал и спивался <…> [19]

 

 

Комментарием к этой строке может служить письмо Яна Каплинского к Игорю Котюху от 9 марта 2013 года: «Я решил, что по-русски лучше быть Яном, в Польше я тоже Ян и был Яном для моего отца» [20]. (Отец Яна — Ежи — был поляком; автобиографическую мемуарную книгу поэт посвятил ему и назвал “Mu isale” / «Моему отцу»). С другой стороны, упоминаемая в стихотворении форма «Яан» — это правильная транслитерация эстонского имени “Jaan”.

 

Первая строка «Иногда я Ян иногда Яан» — таким образом — сообщает читателю о национальной и культурной идентичности автора, о трёх ее элементах (эстонском, польском, русском). Однако уже в следующих двух строках Ян Каплинский преодолевает в себе то «Я», которое можно определить и описать с помощью национальной, культурной, языковой идентичностей: «…иногда встречаюсь с Пессоа и тогда / я ни тот ни другой а все тот же самый». Здесь остаётся неясным, неопределённым возникший новый образ себя — «все тот же самый». Однако ключ к пониманию этого взгляда на себя дан в тексте: это португальский поэт-билингв Фернандо Пессоа (1888‒1935).

 

В сборнике «Улыбка Вегенера» (2018) Ян Каплинский опубликовал четыре перевода Пессоа на русский язык. Также в стихотворении из последнего сборника «За другими реками», написанном во время умирания, знания о приближающейся смерти, снова возникает фигура португальского поэта — «с полупотухшим портретом Пессоа, который написал, / что его нет» [21]. Фраза «написал, что его нет» — это автоотсылка к переводу стихотворения Пессоа «Начинаю познавать себя. Меня нет»:

 

Начинаю познавать себя. Меня нет.
Я — промежуток между тем, кем желаю быть и тем,
кем меня сделали другие.
Или половина этого промежутка, так как и там есть жизнь.
Я, наконец, — это …
Погаси свет, закрой дверь и не слушай шарканья туфель
в коридоре.
Пусть я буду один в комнате как глубокий покой.
Дешевая вселенная. [22]

 

 

Ян Каплинский узнает себя другим — через самосознание Фернандо Пессоа. Сделанный Каплинским перевод приведённого текста Пессоа достаточно точный. Смысловой сдвиг и расширение, по моему мнению, происходит в одной фразе — за счёт перестановки слов, изменения синтаксиса. Ср. с текстом Пессоа:

 

Começo a conhecer-me. Não existo.
Sou o intervalo entre o que desejo ser e os outros me fizeram,
Ou metade desse intervalo, porque também há vida…
Sou isso, enfim… [23]

 

 

Пессоа создаёт законченное самоопределение «Я»:  «<…> Não existo. / Sou o intervalo <…> Sou isso, enfim…». Подстрочный перевод: «<…> Не существую. / Я интервал <…> / Я такой, <запятая!> наконец…».

 

В переводе Каплинский изменил структуру строки: «Я, наконец, — <тире!> это…». Поэт размыкает ясный, завершенный образ Пессоа «Я такой». Каплинский не в состоянии, он не знает и не может определить себя: «Я» есть то всегда непонятное, неопределенное, рождающееся, длящееся, т.е «Я» — это всегда многоточие. С этой точки зрения становится понятнее утверждение поэта «Идентичности нет».

Промежуток — ключевое слово в самоощущении и самосознании Яна Каплинского. Но это не то пространство на границе между двух языков, культур — как это было в случае Игоря Котюха. В ранее приведённом стихотворении из последнего сборника Каплинского лирический герой (альтер-эго поэта) воспринимает себя между двумя мирами своего «Я» — закреплённым, известным, поэтому конечным и неуловимым, ускользающим от познания, поэтому и бесконечным:

 

Нержавеющими скрепами прикрепляют мою душу к телу,
к некоей личности, к некоему имени, к некоей биографии,
к этим словам и строкам на экране, в записной книжечке
с полупотухшим портретом Пессоа, который написал,
что его нет. Иногда я верю ему, в зависимости
от погодных и экономических условий, и от того,
как хорошо разбираюсь в не-аристотелевской логике.
А это, вероятно, зависит от того, сколько от меня
закреплено в фотографиях, стихах, статьях, повестях,
и сколько осталось свободным от имен и портретов.
Боюсь, что мало, только щепотка чего-то
легкого и полупрозрачного, как свежевыпавший снег,
что ночной ветер уносит все дальше от города. [24]

 

 

«Я» всегда оказывается нечто другое и большее, не тем, кем человека видят другие и он сам, не тем, о ком человек себе и другим рассказывает. С одной стороны, тело, фотографии, тексты, биография (и мы уже говорим об идентичности), а с другой стороны, душа, «щепотка чего-то легкого и полупрозрачного» — и вслед за Яном Каплинским я готов признать: «Идентичности нет».

 


СНОСКИ

[1] Настоящее рассуждение представляет собой текст доклада, прочитанного на литературном фестивале «Балтийское кольцо» в декабре 2021 года в Тарту. При редактуре текста в конце 2023 года были добавлены сноски и включен не вошедший в доклад отрывок. Других изменений или дополнений не было сделано. Для меня важно зафиксировать то, что и как я говорил об идентичности, поэзии, человеке накануне войны, до 24 февраля 2022 г.
[2] Ян Каплинский:
—Jäljed allikal (1965)
— Käoraamat. Luulet 1956—1980 (1986)
— Hinge tagasitulek (1990)
— Tükk elatud elu. Tekste 1986—1989 (1991)
— Mitu suve ja kevadet (1995)
— Öölinnud. Öömõtted. Luuletusi 1995—1997 (1998)
— Vaikus saab värvideks (2005)
— Teiselpool järve (2008)
— Белые бабочки ночи (2014)
— Улыбка Вегенера (2017)
— Наши тени так длинны (2018)
— Helmemänni varju all (2021)
— За другими реками (2021)
— Отпечаток крылатого пальца (2022 — посмертно)
Игорь Котюх:
— Когда наступит завтра? (2005)
— Teises keeles (2007)
— Попытка партнёрства: стихи и эссемы 2004—2008 (2008)
— Usaldusliin (2010)
— Эстонский дизайн: стихи 2009—2013 (2013)
— Естественно особенный случай: стихотворения в прозе (2017)
— The Isolation Tapes. Стихотворения и заметки (2020)
— Sireenid ja sähavatused (2022)
[3] Завьялов, Сергей. Русские стихи Яна Каплинского: возможно ли такое? // Ян Каплинский. Белые бабочки ночи. Tallinn: Kite, 2014. С. 87–91.
— Белозёрова, Екатерина. Билингвизм в литературе Эстонии: Писатели Билингвы Игорь Котюх и Ян Каплинский. Бакалаврская работа. Таллинн, 2017.
— Яшина, Екатерина. «Свое» и «Чужое»: Литературный билингвизм в современной культуре Эстонии (случай Игоря Котюха). Магистерская работа. Таллинн, 2019.
— Belobrovtseva, Irina. The Bilingual Writer: Two Estonian-Russian Cases and One Russian-Estonian Case // Methis.  Vol. 17 No. 21/22 (2018).
— Trunin, Mihhail. Loomuliku keele otsingul // Sirp. — 06.07.2018.
— Linno, Saara Lotta. Teiskeelsete luuletajate retseptsioon Jaan Kaplinski ja Igor Kotjuhi näitel // Värske Õhk. 2021. № 73.
[4] Игорь Котюх. Когда наступит завтра? Таллинн, 2005. С. 13.
[5] Игорь Котюх. Эстонский дизайн. Стихи 2009‒2013. Таллинн, 2013. С. 19.
[6] Игорь Котюх. Когда наступит завтра? С. 14.
[7] Там же. С. 16.
[8] Игорь Котюх. Эстонский дизайн. Стихи 2009‒2013. Таллинн, 2013. С. 40.
[9] Зуду, Виктор. Нулевой человек. «Издательские решения», 2021. С. 8.
[10] Ян Каплинский. Белые бабочки ночи. Таллинн, 2014. С. 44
[11] Ян Каплинский. Наши тени так длинны. М.: Н.Л.О., 2018. С. 176.
[12] Ян Каплинский. Белые бабочки ночи. С. 51.
[13] Ср. два издания: Jaan Kaplinski. Mõtsa ja tagasi. “Võro Instituut”, 2014. — Jaan Kaplinski. Looduses ja Loodusega. Mälestusi — mõtisklusi. Kirjastus Paradiis, 2020.
[14] В квадратных скобках дан подстрочный перевод.
[15] Ян Каплинский. Наши тени так длинны. С. 180.
[16] Ян Каплинский. За другими реками. Пайде, Эстония: Kite, 2021. С. 42.
[17] Там же. С. 14.
[18] Там же. С. 27.
[19] Ян Каплинский. Улыбка Вегенера: Книга стихов. Ozolnieki: Literature Without Borders. 2017. С. 33.
[20] Цит. по: Игорь Котюх. Эстонский дизайн. С. 39.
[21] Ян Каплинский. За другими реками. С. 44.
[22] Ян Каплинский. Улыбка Вегенера. С. 30.
[23] См.: http://arquivopessoa.net/textos/2438
[24] Ян Каплинский. За другими реками. С. 44.