Стихи Яниса Вадонса. Перевод с латышского

Автор: Янис Вадонс.
Перевод с латышского: Дмитрий Кузьмин.


Янис Вадонс (Jānis Vādons, настоящая фамилия Вецкрацис) родился в 1979 году в Кулдиге. Окончил переводоведческое отделение Вентспилсской высшей школы (2003). С 2013 года преподаёт там же, до этого работал переводчиком в Государственной канцелярии Латвии и Бюро по защите Конституции. В 2017 году защитил докторскую диссертацию, посвящённую переводу поэзии Иосифа Бродского на английский и латышский языки (опубликована по-английски в виде монографии); перевёл на латышский язык ряд стихотворений Бродского и его эссе «Поклониться тени». Публикует стихи с 2005 года, в 2011 году выпустил первую книгу стихов «Верёвка» (Virve). За ней последовали ещё три; третий сборник «Форма тишины» (Klusuma froma; 2019) удостоен в 2020 году Латвийской ежегодной литературной премии. С 2015 года соредактор литературного журнала Domuzīme.

 

 

* * *

у всего есть смысл: у плоти, застоялой и вязкой,
как вчерашнее перекисшее тесто, у чайной гущи,
у ночных прибамбасов, которые нужно вовремя спрятать,
у теней бельевых верёвок, с которых соседка
отрясает туман, развешивая пёстрых призраков.
дети всё чаще спрашивают про мои
дрожащие руки, потом исчезают за дверью
проигрывать свои первые битвы.
отхожу от печи, глаза покраснели от дыма,
но наши руки цепляются друг за друга,
и мы падаем, и сперва ласкаем, где шрамы,
где рассыпаны морщины порывов. я хочу говорить.
речь бугриста и переменчива, то она
как вымпел на мачте, то вековечно твёрдая,
как земляные комья, раскатившиеся от плуга.
но в мою серьёзность ты не веришь даже тогда,
когда я болтаю про бессмертие Гайдна и Баха.
ещё миг мы пытаемся отвлечься от мыслей,
окрикнув детские непристойные развлечения.
ещё миг созерцаем небеса за окном,
а там зима пришла непривычно поздно
и обшаривает углы до́ма нежной мордой косули.
надо что-нибудь приготовить! заявляешь ты,
и твоя рука плывёт сквозь меня, как сквозь тень.

 

 

* * *

погасите всё
вы уже не боги ещё не люди
на спине быка ворвались в прекраснейшую глухомань
к вам похотливым и злобным с агоры взывают тутошние пророки
а на лицах у них всё заметней расплата за развлечения
с рыбьими глазами толпа подступает расспрашивает на чужом наречии
что же! пускай мироздание тлеет у вас на языке!
вы — дети мятежников, на кончиках ваших мечей
сверкает обет и собравшиеся предугадывают благоговейно
эпоху когда и смеяться дозволено лишь украдкой
и хворые поднимаются если всякий плачет по ним

погасите всё
огни ведь были не просто обманом рушащим высшие планы
дожидайтесь темноты зажигайте припасённые факелы
и проводите отчётливую границу —
вот вересковые плавни
вот двенадцать работ
вот пергамент проясняющий божественные корни течения ночи

не дайте себя обмануть — они соврут и молчанием
попробуют убаюкать одами предсказаниями оваций
но вы непреклонно ищите глаза
смотрите друг другу в лицо до изнеможения долго
до первого крика той стороны
когда они как и вы увидят обгоревшие зеркала
из которых глядят одни и те же иконы

 

 

* * *

твой дом. пространство и время, свет и тьма то и дело меняются здесь местами. после высших школ оставшись на ночь в скрипучей кровати, с утра на вывеске обоев видишь новые каракули, нацарапанные детским почерком. они, однако, выстроили слова в устрашающее откровение о твоей причастности событиям, которыми скользкие языки толпы подтверждают ещё не свершившуюся историю. обходя комнаты, непроизвольно щуришься, хотя вечерние сумерки вновь демонстрируют привилегированный статус углов, протискиваются в каждый закуток, в каждую щёлку в мебели, куда дневному свету, напротив, никогда не удаётся напустить своего дыму. ослеплённый, ты неловко садишься на низкие ступеньки у дома. небо как светлое брюшко ласточки. и ты, давненько обезголосевший, пытаешься напевать. краткие, звонкие слова слетают с губ. потом слегка холодает, и ты идёшь умываться. ванна старая, и, вздрагивая, невзначай думаешь, что тут наверняка однажды кто-нибудь умер или, по крайней мере, лили воду на мёртвую плоть. с этой мыслью ты мгновенно остаёшься без тела. есть лишь руки матери, они смывают мыло с глаз и отжимают мокрые волосы. и пространство тебя охраняет, и время шумит в быстро дышащих лёгких. и ты напеваешь дальше, покашливая, пока за стеной мирно посапывает ребёнок.

 

 

* * *

у неё с утра уложены волосы, глаза вместо рук производят личный досмотр и порой напряжённо сужаются, как будто её удерживает в сознании вдавленное в висок шило.

мы вас возьмём, говорит она, и я записываю её тайну, эту серьёзность, которая лишь игра — коллеги бы обомлели, узнай они, что за буря сшибает оставленный у изголовья постели бокал вина. вряд ли, однако, я могу позволить себе небрежное приглашение — это подчас надёжнейший способ вторжения (и пока я не знаю, как убедительно оправдать развешанные в гостиной изящным узором черепа жертв).

что вы сказали? переспрашивает она, как будто поймав меня с расстёгнутой ширинкой. самое время встать и уйти, выразить признательность за доверие, пообещать как следует отработать, ну и что обычно говорится в таких случаях.

когда мама звонит с расспросами, у меня никаких надежд: тут ничего не выгорит, у этаких фанфаронов. busy working, doing bullshit. политика зелёного предпринимательства, более или менее липового, засорённый латышский язык. не могу рисковать, жизнь ведь всего одна.

но мама разочарована. у меня-де неадекватные требования. и работа ведь не женщина, можно и без любви.

 

 

* * *

неудобно просить, но вы не подержите мой стакан? ну вот, запнулся некстати, ваше платье, наверно, новое, а теперь эти винные пятна. что поделать, я не настолько ловок, чтобы в театральном фойе с бойкими шутками завалить вас прямиком на ковёр, поэтому у золотого подноса, на котором позднее расположатся неприличные причиндалы рассказа, будет слегка потускневший, негигиеничный краешек.

не говорите ничего лишнего, и так понятно — только тёмные аллеи, ведущие прочь от слова, только река. пусть зовут, на берегу не слыхать. огонь подбирался к шеренге кустов так медленно, но раны разрушений даже при самых благоприятных обстоятельствах оставят шрамы, и отсутствие дразнится перепуганной цаплей: я тут, я тут, я тут.

но куда ж вы теперь? надо же, хрустальные пальцы. живее не будет. ещё раз извиняюсь, нелепицы вечно расползаются, ненасытные, как социальные службы нестабильных стран, проедающие сиротскую пайку.

пафос сейчас подоспел бы, высунув собачий язык: вот оно! театры хоть закрывай, а нас, актёров-зубрилок, на общественно полезные работы. но лес всё тот же, качает пугливых птиц и хвойные облака накануне дождя. и тут мох дрогнул, слепень взлетает с потревоженной стороны. голос, отчётливая черта между землёй и  небом. ты, падает шишка, дзинь, бокал об кору, дзинь. ветер облизывается, но ему не дано.

 

 

* * *

давно гадаю как смотришь ты на других
у края земли за холмом начинаются птицы и свет
вдоль берега бродят лодки с умершими рыбами
но ты забралась ещё дальше
замкнутая усталая перебежав на ту сторону стрелки
и кто-то же должен тебя достать или хотя бы тебя защитить
там где черны рукава подворотен
чьи руки будто осколки стекла извлечённые из мучительной ночи

окна ещё светлы когда ты выходишь из студии
«будет трудно. вам скорей подошла бы осень» так он сказал
и вот ты прячешь лицо следишь как тени зарятся на тебя
замечаешь умников с детскими вылизанными лицами
нечаянно видишь меня как я мечусь в постели
грезя о твоих покрасневших глазах
ты снимаешь платье цветы опадают и отблеск тусклого отражения
медленно проникает в тебя

под вечер ты сидишь на подоконнике
по серому нагому болоту кто-то идёт домой
«можно было бы песню сочинить и спеть» говоришь ты
потом обнаруживаешь на столе нарезанный чеснок
и книги которые вместо шумного праздника нам подарили друзья
ты ложишься в постель вместе с угасающим светом
и ещё только миг я тебя не держу торопись

 

 

* * *

вот что значит серебряное покрывало — глядишь как сосны стряхивают снег
разве я смог бы тебя схватить в этот миг
мы устали и кончики пальцев окоченели пока мы добирались сюда
но на самом деле это они те кто приходит к нам
когда мы освобождаем битком набитые улицы борьбы
налей-ка мятного чаю — капелька перепадает белым пятнышкам на краю могилы
и положенным на землю штыкам —
и счастливо знает
(вот и пара проходит мимо нас улыбаясь
они тоже разняли руки чтоб удержать)
птицу словно застрявшую в кадре снова и снова летящую к нам на последнюю зиму
камни древние плоды с их памятью о ненадёжности ветки
нежные крики вместе с темнотой передаваемые из поколения в поколение
дымовую завесу в горле натолкнувшую ненароком на беседы в другой половине разума
и время которое не кончается потускневшими циферками надгробья

ты влезаешь выше и следующим шагом прошла бы меня насквозь
чтобы там отыскать лишь себя
деревьям дрожать тромбонами пока звуки орга́на гаснут
и нужно слезть вниз отворить церковные двери

 

 

* * *

посмотрим на голову этого человека, на приклад затылка. обойдёмся без слишком конкретных оценок и узких терминов, однако, пожалуйста, всё назовите ясно. не лукавьте, но и не забывайте, что вас слышат. вот, например, характерный изгиб когтя или контур правого края стопы — что вы можете об этом сказать?

такова история даже тогда, когда она едва начинается. никакого взрыва или алых заглавных букв. многие не догадываются сейчас и не осозна́ют позже. потребуются высокие стены и грандиозные празднества — только тогда взгляды обратятся сюда и на архивных страницах возникнут выделенные, подчёркнутые строки.

запишите. особенно интонацию. прежде бывали уже манускрипты (хоть бы и выдуманные), чтобы мужья под покровом ночи их передавали мужьям, а жёны жёнам (извините, замечание верное, в чистовике эту лишнюю деталь уберём). сосредоточьтесь на том, чего вы не замечаете, на том, чего нет. иначе оно превратится в занозу и вызовет нарыв и гангрену. соперничество не заканчивается. и оно всегда лицемерно или хотя бы нелепо. прислушайтесь, на берегу прошуршали кусты. запретное (но неважное) уже перевозят лодками, и оно тайком перебирается через жертвенную смерть.

итак — череп, когти, грубые формы. конечно, есть что-то ещё. обратите внимание на конечности, используя интуицию и вспышки безумия. вот же, предплечья и пальцы напрягаются. рукопожатие, которое становится знаком ненависти.

изучайте проигравших. особенно их. долбите камни для долгой поры страданий, приобретайте черты героев. благородный череп, толстые, закаменелые когти, рычание в голосовых связках.

чего вы искали, явившись сюда, играя в безумные игры, опаляющие тело? миллион вариантов на выбор, но выбора нет. овал головы, может быть, ещё какая черта, на которую вы возлагали надежды. но кто-то уже кладёт вас на полку для реквизита.

 

 

* * *

успей на эту тропу пока не сошёл туман
ложись на старые доски
скрипящие над водой
оставайся надолго
оставайся будто бы никого
будто ты сам отражение
над которым кто-то выскальзывает на закате
из раковины
сиять

будто бы никого
но вот камыши ворохнулись и вы пришедшие
вместе
случайно
обретёте свободу случайно
окажетесь в сердцевине тьмы
и медленно словно камень
станете обратно врастать в глубину

потом — в висках свистящие ночи
кулак на столе
горстка хлыщей
грубые игры на фоне наивных мелодий

будто бы никого
будто бы нам позволено
вселенную выдумать заново
и вдруг онемев
ты по-прежнему слышишь волну
когда в медленных отражениях сон
как в тот раз
мочит твои волосы